Напало на меня, чтой-то, лирическое настроение. И напало оно на меня в одном топосе, то бишь общем месте. А раз оно общее, не могу не поделиться.
Бывали ли вы, о друзья мои, в Государственном Эрмитаже? Вы, верно, обидитесь на такой вопрос: ну ты что, слава Богу, мы же люди культурные, и не заносись. Ну что вы, милые мои, и в мыслях не было. Я не про музей. Бывали ли вы в его служебных помещениях, в его дворах? Входили ли вы с малого подъезда – не для того, чтобы с просвещенным видом прошествовать в лекторий, а чтобы тихо нырнуть в дверку с кодовым замком и по черной лестнице пробраться в служебку?
Помните сказку про мальчика, который проник в механизм музыкальной шкатулки? Это эпическое зрелище.
Уже с моста видно, как Зимний дворец придавлен к Неве тучами, которые чудом не обваливаются на землю – кажется, что на плоскую кровлю легло целое озеро, закаченное в большую резиновую подушку. Линялые дворцовые стены рабочие с утра покрывают краской цвета мятной жвачки.
Во Дворец заходят и выходят из него серые и злые, веселые и довольные люди. Последние как-то несимпатичны. Довольные люди вообще редко бывают симпатичны. Но у всех на груди казенная цепочка, склепанная из меленьких металлических шариков. Шарики воплощают в себе абсолютную гармонию мироздания. На цепочках болтаются пластиковые зеленые карточки.
Те, у кого карточек нет, мечтают о них все свободное время. А пока что проходят по мятым бумажкам.
Во дворе Дворца здоровый дядька в синей кепке поливает из шланга беленькую машинку. Вода льется прямо на грязные серовато-зеленые стены, потому что Дворец красят по утрам только с набережной. Где всем видно.
Во дворе бегают встревоженные кудрявые служительницы, тоже не первой свежести. Они трясут сизыми локонами и беспокоятся, беспокоятся… И снова исчезают в служебках.
Бегают они среди множества кошек. Кошки бывают лохматые и плешивые, пятнистые и бурые, со сломанными хвостами и без хвостов. Кошки бродят вокруг дядьки со шлангом – думают, он даст им еды. Хотя все придворные кошки отъеты до неприличия. Во дворах Государственного Эрмитажа вообще очень много жизни.
Между фигурной мусорницей и бетонным крыльцом служебки перекинута доска. Мокрая, но пока не гнилая. На ней сидят беззубые уборщицы. Они курят и радуются. Когда доска сгниет, вместо нее положат другую. Жизнь не стоит на месте: всё происходит.
В самом дальнем закоулке двора стоят два «уазика». На кузове одного из них, потрепанного дальними, неболотными ветрами, натянут брезентовый тент. С крыльца служебки видно, что на его крыше, между ребрами каркаса, собрались глубокие квадратные лужи. Пройдет время, и лужи покроются тонким ледком, и промерзнут насквозь, и снова растают.
Главное, чтобы Дворец не выкрасили со двора в цвет мятной жвачки. Потому что тогда «уазики» спишут за приклонностью лет, беззубых уборщиц свезут в вытрезвитель, доску распилят, дядьку со шлангом прогонят в три шеи, а кошки вымрут самостоятельно – и на смену коммунизму придет демократия. Говорят, это будет хорошо. Но кошек все-таки жалко.